ДОНСКОЙ ВРЕМЕННИК. Год 2026-й

Дон в Великой Отечественной войне

Опубликовано впервые в электронной версии "Донского временника"

А. В. ВИНОКУРОВА (ШИРИКОВА)

Студентка

рассказ

В этой квартире теперь живёт мой друг Анна. А когда-то в ней жила Лиля. Та самая Лиля, лучшая подруга Аниной мамы, о которой они так много мне рассказывали…
… Лиля вынула из шкафа новое, бежевое с голубым, шелковое платье, и начала осторожно, чуть тёплым утюгом, разглаживать каждую его складочку. Достала туфельки на каблучке с блестящими пряжками. Вынула смятые чулочки и, бережно разгладив их руками, положила рядом. Затем надела всё это на себя. Посмотрела в зеркало и сама себе понравилась. 
Лиля действительно была красива: золотистые вьющиеся волосы, большие голубые глаза, точёная фигурка. И это была не та свежесть юности, которая обычно проходит у девушек уже к 25 годам. Это была абсолютная гармония форм и цвета. На конкурсе на самую правильную арийку, проводимую Гитлером, она могла бы войти в десятку первых. Но Лиля не могла бы участвовать в таком конкурсе: Лиля была еврейка.
 Она завела будильник, легла в постель и ещё немного полистала учебник «Педагогика». Лиля была студенткой Ростовского педагогического института по специальности Немецкий язык. Завтра — последний государственный экзамен, а потом — работа в школе в далёком хуторе со смешным названием Гуляй-Борисовка. 
Утром она уже быстро стучала каблучками от своей Ульяновской к улице Энгельса. Но, подойдя к Alma Mater, под знаменитым пединститутским балконом-козырьком, на котором каждую субботу устраивались танцы с живым оркестром, увидела толпу студентов и на ступеньках человека в военной форме, который о чём-то громко говорил, размахивая руками. 
«Почему не пускают?». Несколько человек с удивлением повернулись к ней: «Так война же сегодня началась! Экзамена не будет. Выдадут справки об окончании, и поедем в эвакуацию — Сибирь, Алтай и ещё куда-то, работать. А сейчас окопы рыть вокруг Ростова». 
Лиля вдруг увидела цепочку грузовиков, стоящих вдоль улицы Энгельса. Толпа понесла её к ним, кто-то подсаживал её в грузовик, и она услышала треск своего рвущегося платья. 
Вечером она лежала в своей комнате на кровати в порванном платье, с ободранными в кровь ладонями, и плакала. «Мама, как же мама?» Лилина мама уехала погостить к сестре в Одессу и должна была вернуться в четверг; писала, что и билет взяла уже. А Одессу, как сообщили, уже с ночи бомбят. Как же Лиля может уехать, не дождавшись маму? Она уснула, вся в слезах.
На следующий день им выдали справки об окончании Пединститута, тут же построили в колонну, которая прошествовала по улице Энгельса вниз, к вокзалу. 
Лиля получала справку последней. Она подошла к замдекана: «Мама… мама… в четверг.. приедет… могу ли я…» 
Лицо женщины-замдекана потемнело от гнева: «Да ты с ума сошла! Бегом, догоняй!» Лиля побежала вслед колонне, захлёбываясь от слёз. 
Но бежала она почему-то медленнее, чем могла бы, и, поравнявшись с переулком Братским, резко повернула направо. 
И это было первое решение Лили. 
Она перевела дыхание и медленно пошла в Парк Горького, села на лавочку и стала думать, что делать дальше. И вдруг на соседней скамейке она увидела свою подружку Еву Шпильрейн. 
Ева, хоть и на 4 года младше Лили, была её верным другом. Ева и её сестра Рената учились в Московской консерватории. Рената — по классу виолончели, Ева — по классу скрипки, и сам великий Ойстрах отмечал её большой талант. Девочки приехали домой, в Ростов, на каникулы.Мать Евы, Сабина Шпильрейн, была ученым-психоаналитиком, членом Венского психоаналитического общества, ученицей Фрейда и Юнга. Сколько было у неё титулов! Первая женщина в Европе, защитившая докторскую по психологии, первый в мире детский психоаналитик, основательница Московской психоаналитической клиники, впервые изучала психологические отношения между матерью и дочерью, и т.д., и т.п. 
Но для Лили это была просто мама её подруги Евы, которая работала детским психиатром в поликлинике на улице Энгельса и преподавала в Ростовском университете, любила Вагнера и Баха и конечно, больше всего, своих девочек. 
«Я дождусь маму, и мы уедем в эвакуацию вместе. Здесь никак нельзя оставаться. Немцы быстро идут, и, наверное, скоро здесь будут», сказала Лиля. 
Ева удивилась: «А вот моя мама говорит, что немцы — культурная нация, и всё, что о них говорят по радио — грязная пропаганда. Она работала в Германии, она хорошо знает этот великий народ». 
Лиля ничего не ответила.
Летели дни, от мамы не было никаких известий. Зато начались бомбардировки. Весь центр города лежал в руинах, и Лиля, выходя утром в город, с горечью замечала: вот здесь, на Тургеневской, ещё вчера была её школа, вот здесь стоял дом, где жили её одноклассники, а сегодня здесь только груды камней. 
9 ноября 1941 года немцы подошли к Ростову, а 21 ноября вошли в город. 
 В отличии от Евы, Лиля не имела иллюзий относительно представителей «культурной нации». И она верила тому, что Ева называла «пропагандой». 
Вопрос стоял следующим образом: как спастись самой и спасти маму, когда она вернётся домой. А прятаться лучше всего там, где тебя никогда не будут искать: рядом с врагом. 
И это было второе решение Лили.
Утром она сожгла свой паспорт и пошла к большому старинному зданию, на котором было написано «Управа». Она сразу же пришла в кабинет того, кого про себя назвала «самым главным гадом», и на прекрасном немецком языке сказала, что она фольксдойч, русская немка, беженка, что паспорт она потеряла, и очень хочет работать на свою великую родину. 
Её направили в департамент, занимающийся архивами. Лиля с удивлением наблюдала, как немцы быстро и толково приводят в порядок бумаги. Ей поручали самую простую и неважную работу. 
И всё же иногда она ухитрялась незаметно изымать и спускать в туалет то, что могло кому-нибудь навредить. Когда ей поручали переписывать какие-нибудь списки, она старалась исправлять еврейские фамилии на русские, например, Барановичи становились Барановыми. Этим она спасла многие жизни. 
И это было третье решение Лили. 
Из своей квартиры она ушла и поселилась у подруги матери, но частенько приходила тайком на Ульяновскую и смотрела, не горят ли их окна. Но окна так и стояли тёмные.
Немцы пробыли в Ростове в тот раз недолго. Вернулись они повторно в июле 1942 года, и это уже было всерьёз. 
Начались облавы, расстреливали прямо на улицах. Но семейство Шпильрейн как будто не замечало этого, они всё ещё рассуждали о «культурной нации». 
Вскоре немцы-работники архива сами нашли Лилю, и она вернулась туда на работу. А одиннадцатого августа сидящая рядом с Лилей в архиве немка — вольнонаёмная сказала, что как раз сегодня «решат вопрос» с самой большой группой ростовских евреев и коммунистов.
Лиля отпросилась на час и побежала на Пушкинскую, к дому Шпильрейн, но застала уже запертую квартиру. 
В это время тысячи человек уже везли в грузовиках в сторону Змиёвской балки. Не поместившихся в машины колонной погнали туда же. 
За несколько дней было расстреляно более 30 тысяч человек— евреев, армян, цыган, военнопленных, коммунистов. Но основную часть составляли евреи. 
В то утро по радио объявили, что их будут переселять за город, и все должны придти на сборные пункты, взяв документы и ценные вещи. И люди поверили и пошли. Среди них были Сабина, Рената и Ева Шпильрейн.
В Ростове рассказывают историю мужа и жены, она — еврейка, он русский. Когда её гнали вместе с толпой в Змиёвскую балку, он бежал рядом и умолял немецкого офицера забрать его вместо жены, т.к. у него была последняя стадия туберкулёза, а она была молодая и здоровая. 
Но офицер сказал: «Нет». Муж остался там, наблюдал, как их расстреливали, и умер от остановки сердца. 
Наши войска освободили Ростов 14 февраля 1943 года. За Лилей пришли работники НКВД и отвезли её на Энгельса 33. 
Но накануне Лиля постригла волосы и выкрасила их в каштановый цвет. Одежду свою она сожгла. В общем, доказать, что она и есть та самая похожая на неё девушка, работавшая в Архиве при немцах, они не смогли.
После длительного допроса её очень долго вели по бесконечному подземному тоннелю и выпустили в каком-то старом дворе в районе Кировского. Отсюда Лиля узнала о существовании под Ростовом секретной системы подземных ходов. 
Со временем она вернулась в свою комнатку на Ульяновской. Маму она больше так и не увидела. 
Замуж Лиля не вышла, детей у неё не было. Жила она затворницей и всю жизнь боялась, что за ней придут. Кто? Она и сама не знала. 
Она так старалась остаться в живых. А стала одной из выживших в войну, но искалеченных войной людей. 
В Змиёвской балке теперь стоит памятник всем погибшим там ростовчанам. И вы там, скорее всего, были, или хотя бы проезжали мимо. 
В 1977 году в Германии на чердаке старого дома был найден чемодан с рукописями Сабины Шпильрейн, доказывающими, что она в своих работах во многом опередила своё время и даже своих великих немецких учителей — Фрейда и Юнга. О Сабине в Голливуде снято несколько фильмов, написаны книги.
Члены Ростовской Психоаналитической Ассоциации посадили в Змиёвской балке молодой дубок с табличкой, на которой написаны слова из завещания Сабины: «Я тоже была однажды человеком. Меня звали Сабина Шпильрейн».
А Курт Христманн, немецкий офицер, руководивший расстрелами в Змиёвской балке, до 1980 года спокойно жил в ФРГ и занимался торговлей недвижимостью.