ДОНСКОЙ ВРЕМЕННИК. Вып. 34-й

Произведения донских писателей

А. Г. ГОНЧАРОВ

ОТ РОСТОВА ДО ШАПШУГСКОЙ

Из военного дневника

Июль – сентябрь 1942 год

Вставить фото 8 мир литературы  подпись: А. Г. Гончаров. 1943 г.

16/7. Пошли купаться, попали под бомбёжку. Лежали в 100 метрах от места падения бомбы. Неприятное ощущение, когда она свистит. Укрылись в доте. Сорвавшаяся упряжка.

17/7. С утра до вечера непрерывные тревоги. Кидает, сука. Пожар академички.

18/7. Бомба в 1000 кг угодила в гост[иницу] «Интернац[иональная]», т. е. напротив нас. В 7 утра, когда после тревоги спустились в подвал и там спали, погас свет, раздался оглушительный лопающийся звук, наш подвал наполнился пылью и дымом. Долго не выходили. Потом осмотрели. 4-этажное здание развалено пополам. Капитальные стены рассыпались, как детские кубики. Уцелевшая сетка лифта, надпись «Парикмахерская». Поглядев на это, мы призадумались. Стало быть, подвал мало спасает. Решили перебазироваться. Пока что сидим, трудимся и с тревогой ждём: не бросит ли ещё такую пилюлю в наш дом.

19/7. Ночью перебрались в здание школы. Одноэтажный дом без подвала. Ночь прошла спокойно. Утром с 6-ти до 9-ти слышали, как ожесточённо бомбили центр города. Днём бомбили в нашем районе. Непрерывная тревога, воздушные бои. Под вечер мы были свидетелями воздушного боя, в котором было сбито два самолёта. Один из них запылал, как факел. Пламя полотнищем расстелилось по синему небу. Лётчик выпрыгнул с парашютом. Вечером над городом стояло багровое зарево. Немцы решили стереть город с лица земли. С убийственной педантичностью они бомбят центральные улицы: ул. Энгельса, Будён[новский] проспект превращены в груды развалин и горы пепла. Сгорели академическая библиотека, физмат. Центр города мёртв. На улицах, усеянных осколками, битым стеклом, кирпичами, кусками жести, ни души. Все либо [нрзб.], либо прячутся в убежищах. Тревога уже не объявляется, ибо с утра до глубокой ночи палят зенитки, гудят вражеские самолёты и наши истребители, слышатся раскаты взрывов. Чтобы терроризировать население, немец избрал такую тактику: два-три раза в день он делает массированные налёты (10–15 самолётов), а в промежутках летают одиночки и звенья по 3 «хенкеля». Бомбят мосты, переправы, большие здания. Горе немецким лётчикам, они будут истреблены до последнего человека. Слишком много слёз пролилось из-за них, слишком много крови. Народ переживает трагические испытания. Жаль Ростов. Это был очень хороший город.

20/7 Утром разбудили выстрелы. Снова бомбят центр и переправу. Над нашим районом пока только пролетают. Очень плохо, что нет ни щелей, ни надёжного бомбоубежища. Подвал по соседству годен только для хранения картошки. Надо переезжать. Но что-то медлят. А если переезд оттягивать, то надо заботиться об укрытии, иначе армия в один прекрасный день может оказаться без газеты и без редакции. Лотерея! Днём получили приказ перебазироваться в Н. Б.[1] Решили машины с вещами отправить вечером, поскольку на переправе очередь, а самим идти пешком часов в 12 ночи. С таким расчётом, чтобы к утру миновать Батайск. День прошёл в сборах. Выпотрошили матрасы, привели вещи в соответствие, несколько раз за день были налёты. Наша халупа дрожит и колебается. Сегодня я переживаю всё это с отменным спокойствием, а вчера были даже небольшие сердечные приступы. В конце концов, если бомба попадёт прямо в дом, то всё будет кончено в несколько секунд, так что тревожиться нечего. Если же упадёт рядом, то 90 шансов, что мы останемся живы. Одним словом, опять же лотерея. Элементарные правила требуют укрываться, но поскольку те, коим ведать надлежит, не тревожатся, то и чёрт с ним, будем играть в лотерею. Ведут себя во время налёта люди разно. Если рассматривать по восходящей, получается больше всех боится Рина Зелёная, во время одной сильной бомбёжки она присела у стенки, накрылась пальто. Когда всё кончилось, и пальто было снято, мы увидели совершенно круглые глаза на бледном, как бумага, лице. Она смотрела на всех невидящим взглядом и перебирала пальцами подкладку пальто. Совершенно бессмысленный жест. Следующий Фатиев. Его во время налётов бьёт крупной дрожью, а унылые глаза становятся ещё грустней. Дитя природы тоже дюже нервничает. Спокойно держат себя Валя Старицын, Кононенко, который любит находиться на свежем воздухе и наблюдать, куда летят самолёты и бомбы. Наиболее спокойны М. и Бэби. М. подчёркнуто спокоен.

Вечером погрузили машины и отправили. День был сравнительно спокоен. Но вот, когда стемнело, фриц снова начал летать. Мы были в чудесном садике, где имелась хорошая щель. В небе висела молодая луна, похожая на большую осветительную ракету. Послышалось гуденье самолёта, а вскоре и недалёкие разрывы бомб. Самолёт ушёл, потом снова вернулся. На этот раз его поймали прожекторы. Фриц увидел, что ему от них не скрыться, и сбросил весь бомбовый запас. Прожекторы ещё дважды ловили самолёты врага, но зенитчики почему-то этим не пользовались.

Мы тронулись в 00.30 через В. м.[2] Опять над головами загудел фриц. Один раз разрыв хлестнул совсем неподалёку. Укрылись в доте и убежище. Вышли на полотно ж. д. и увидели, что Ростов горит. Мы насчитали 7 очагов пожаров. Как потом выяснилось, горели дома на Энгельса, в районе гостиницы, в районе обкома, особенно сильно горел не то хлебозавод, не то мельница Гурвича. Через переправу перешли быстро. Потом стали гадать: идти ли прямо, по какой-то неизвестной дороге или известным шляхом на БТК.[3] Сторонники прямого пути – Закруткин, Донченко – видимо, боялись идти через дамбу. Если бы последовали их совету, то утопали где-нибудь бы в болоте между Ростовом и Батайском. Дважды мы возвращались. Было много споров и очень мало порядка. Командовать поручили Коп., но он не умеет командовать. Наконец, решили идти по дамбе. В песчаном, вязком грунте тяжело ворочаются гружёные машины. Восток уже сереет. Над городом кровавое зарево и столбы дыма, отражающиеся в тихой глади Дона.

Мы идём, тяжело дыша и спотыкаясь. На мне полевая сумка, в которой четыре плотных блокнота и 70 патронов, противогаз, наган, планшет. Ремни режут плечи. Без остановки идём по шоссе. Уже светло. Машины идут редко. Мы с тревогой поглядываем на небо, но на наше счастье фриц ещё спит. На полпути нас подбирает машина, едем до БТК. Всюду воронки от бомб, провода спутаны. Саманные хаты превращены в груду развалин. Я заметил одну хату, у которой взрывной волной сорвало целиком одну стену. Видна внутренность дома, люди копошатся у стола.

Доехали до лесопитомника, а затем пошли с километр пешком. Устроили в кустах привал. Стали палить зенитки и над БТК появились «хенкели». Сбросили бомбы. Немного отдохнув, пошли дальше. Снова привал. На этот раз длительный. Опять самолёты. Солнце поднялось.

21/7 Мы идём по раскалённой пыльной дороге. Изредка встречаются беженцы. Одна женщина особенно врезалась мне в память. Босиком, в синем пальто с меховым воротником. Лицо измученное, но упрямое. На руках девочка лет пяти. Девочка, видимо, очень устала и хочет спать, головка её безвольно падает на плечо матери. Женщина идёт по дороге, а за её спиной видны столбы дыма над горящим Ростовом. Вот картина для художника. Притомившись от жары и долгого пути, прилегли отдохнуть под кусты. Высокий кустарник и деревья окаймляют дорогу метров на 400. Возле кустов и в них замаскированы самолёты. Лежим. Вдруг подъезжает машина. Валя Старицын отчаянно машет руками, мы спешим. Дрожащими от волнения губами он говорит:

– Вы с ума сошли, здесь отдыхать! Фрицы бомбят этот аэродром по шесть раз на день. И вылетает по 20 самолётов!

Приехали в Н.Б. На самом краю села, на отшибе несколько домиков. Ни одного деревца. Вблизи речка Кагальник. Благостная тишина. Широкие поля, огороды. Самое село утопает в зелени. Речка течёт в оправе высоких густых камышей. Купались в речке, отдыхали. Устраивали машины. Мы – возле огромных огородов, очень культурно возделанных. Зреет исключительно богатый урожай, но колхоз лишён возможности этот урожай реализовать. Остаток дня и вечер прошли тихо, по крайней мере, у нас. Бомбили БТК.

22/7. Ездил на аэродром. Неудачно. Ст[арые] уже перебазировались, а новые истр[ебители] ещё не прибыли.

23/7. Сегодня густо пошли отходящие одиночки. Один мл[адший] лейт[енант] без личного оружия, без знаков различия рассказывал невероятные вещи, будто немцы прошли три линии обороны, которые ростовчане сооружали в течение многих месяцев, почти без боёв. Не были взорваны даже перемычки противотанковых рвов.

Подошли три танка. Танкисты рассказали, что нем[ецкие] машины в количестве 42-х прорвались к Каменке. На Каменке был небольшой бой. Что же будет с нашей армией? Окружение? Вечером беседовал с танкистами из 14-го корпуса. Корпус нанёс очень большие потери немцам, но и сам потерял много. Рассказали о боях под Новочеркасском. Ростов они прошли сходу. Судя по данным, которые сообщил М., наши части заняли круговую оборону вокруг Ростова.

24/7. Страшное пробуждение. Над Ново-Батайском в 5 ч. утра появились бомбардировщики. Без пяти шесть засвистели бомбы. Я спал под скирдой. Пока натягивал штаны, прошло два эшелона. Они шли один за другим, в воздухе непрерывный свист, земля содрогается. Фриц взялся за Н. Батайск[4]. Срочно погрузились. Машины отправили, а сами весь день сидели под кустами. Бомбили всё вокруг. Несколько раз мессеры обстреливали дорогу. Убили четырёх командиров около мельницы. Нас бесит отсутствие в воздухе наших истребителей. «Юнкерсы» летают, как хозяева. К вечеру переехали в Цукорову балку. Остановились в райском саду. Машина стала, и я, не сходя с неё, сорвал вкусное яблоко. Но этот дивный сад сегодня уже бомбили и обстреливали. Но это ерунда. Здесь мне сказали, что Ростов уже занят немцами, что две бригады нашей армии в окружении, а две дивизии с боями отходили по Пушкинской в сторону Аксая. Командующего нет. Начпоарма тоже. Командование принял генерал Баранов.

Все остались на том берегу. Это – катастрофа.

25/7. Положение несколько выправилось. Все части армии перешли Дон и заняли оборону. Части в потрёпанном состоянии, но всё же части. Сегодня в 00.30 мы переехали в Екатериновскую, потому что с нашей базой невозможно переезжать каждый день. Надо устраиваться более или менее основательно. Екатериновская в 140 км от Батайска, но сегодня над ней пролетали фрицы. Видимо, шли на Краснодар или Кавказ. Как там Светик, радость моя, счастье моё? Лучше бы они были в Нальчике. Она, бедняжка, волнуется и за меня, и за дочку, и за себя. С её сердцем жить в глубоком тылу.

Всё, что мы знаем о положении на фронте, можно изложить в короткой фразе: «Никто толком ничего не знает». Военный совет перебрался за Дон. Рассказывают так: немец Ростов занял опять со стороны вокзала, потом группы автоматчиков шли по берегу и заняли переправу. Бойцы и командиры переправлялись вплавь. Группы красноармейцев ещё дрались в городе, но с расчётом додержаться до ночи, чтобы переправится через Дон. Авиация врага свирепствует. Непрерывные бомбёжки. Штурмовики обрабатывают пойму между Доном и Батайском. Мосты, говорят, взорваны.

26/7. Сегодня воскресенье. За прошедшую неделю я сильно отощал и сегодня решил отъедаться. Начал лёгким завтраком. Сыр, мёд и белый хлеб. Потом пошли купаться. Речка, камыши, маленький залив, на берегу лодка-душегубка. Подошёл синеглазый светловолосый мальчик лет шести. В короткой рубашонке. Звать его Толя. Какие у нас чудесные дети! Ради их счастья надо истреблять немцев, всех, до единого, под корень. Чтобы от этой проклятой нации не осталось и следа. Впрочем, можно оставить девушек и выдать их замуж за евреев, как остроумно предложил крестьянский писатель.

Вернулся с купанья. Перед обедом я ещё покушал сыру и мёду. Потом наши привезли трёх баранов, картошки, пшеницы, капусты. Здесь богатейшие колхозы. К ним рвётся отощавшее фашистское воинство.

Обед был очень обильный. Приехали Никитин и Коган. Вылили на нас ушат холодной воды. Рассказали, что немцы на лодках переправили два батальона и заняли Койсуг. 30-я дивизия, которая дралась за Ростов героически, организовала оборону и контрудар. Мало боеприпасов. Дивизия ведёт наступление, а приказ – стрелять только в случае необходимости. В остальных частях – пожар во время наводнения. Связи нет, управления нет. Кто где стоит – толком неизвестно. На этом берегу должно находиться 6 армий: наша, 18, 24, 27 и др., а фактически везде прорехи. Никитин рассказал любопытный факт. Мальченко наводил порядок на переправе. Какой-то тип дважды ударил его дышлом, намереваясь столкнуть в воду. Мальченко дважды пытался выстрелить в него из маузера, но дважды осечка. Потом вложил маузер в колодку: сердце остыло.

А те, кто был рядом с Мальченко, стояли, значит, как свидетели?!

Рассказывают, что авиация немцев парализует всякое движение на дорогах. Где же наши лётчики? Где воздушная армия? Голова идёт кругом.

Сегодня после обеда выехали с Неверовым на фронт. Мы сменим Липшица, который ждёт нас в Цукоровой балке, и, пользуясь газиком, объездим части.

Ночью плутали по просёлкам. Приехали в Балку в третьем часу.

27/7. Липшица нет – уехал вчера вечером. Газика нет. Сведений, где какие части стоят, тоже нет. Говорят, что в 9 утра должен приехать Мануков, но его тоже нет. Теряем день в ожидании. Сеня подложил нам свинью.

Зенин сказал, что есть какие-то указания для редакции. Вечером приехали Мануков и Кривицкий. Пошли в политотдел, где уже грузились для перебазирования. Зенин рассказал о положении на фронте. Решено, что мы поедем на КП. Завтра за нами заедет Мануков. Наша армия расформировывается. Остаётся одна дивизия и две бригады, причём в половинном состоянии.

28/7. Спали в хате. Рано утром прибежала хозяйка: «Вставайте, все уехали, и самолёты летят».

Надел сапоги, вышел. Самолёты, действительно, летели, но не бомбили. Пришла новая часть. 17 кав. корпус, который должен занять оборону в Ново-Батайске. Ждём Манукова. В 2 часа нет, в 3 тоже. 4, 5, 6, 7… Сидеть нечего. Вышли. Встретили раненых. Наши батареи (полковые) стоят в 3–5 км. Встретили сержанта из 30-й. Едет на пролётке вкупе с бойцами. Пошли пешком. Через пару км нагоняет обоз. Оказывается, 16-й бригады первого батальона, где Десов и Кришталюк. О Десове ничего неизвестно. Кришталюк, говорят, жив. Дошли пешком до Водяной Балки. Там покормили коней и поскакали на Кущёвку. В обозе встретил Жорку Берсенева, гниловчанина. Он был связным. Приехали в Кущёвку в 3 часа ночи. Станица производит впечатление вымершей. Всюду воронки от бомб, развалины.

Неверов отстал где-то в Подкущёвке. Ума не приложу, куда он мог деться. Шинель его здесь. Обоз долго плутал по Кущёвке, заехал куда-то на край и остановился на ночлег. Мне оставаться нет смысла, надо спешить в редакцию. Решаю идти пешком. Надеваю скатку. Шинель Неверова, свою плащ-палатку. На мне почти полная сумка. Выхожу на просёлок. В степи – ни души. Я иду один.

В 5.30 два взрыва. Я вижу уходящий на восток немецкий бомбардировщик. За ним в метрах 500 наш ЛАГ.

29/7. Иду степью мимо тучных полей. Зреет тучный урожай, но не видно, чтобы его убирали. Колхозы эвакуируются. Как дорого обходится отступление! Не доходя Кисляковки, встретил две пролётки. Подсел. Начполит МТС и его заместитель. Нач. меня знает. Работал на ж/д. В Кисляковке ничего не мог выяснить. На окраине остановился. Помыл голову, попил молока.

Зной невыносимый. Скатки оттянули мне плечо, в сапогах полно пыли, подмётки прохудились. По лицу течет солёный  пот. Минутами кажется, что дальше идти не хватит сил. Зашёл в один двор попить. Девочка лет 12-ти купается в корыте у колодца. Мать её что-то буркнула и ушла в огород. Прошу у девочки ведро, достать воды. Она протягивает мне посудину сомнительной чистоты.

– Оно же грязное.

Тогда девочка полоскает ведро в том же корыте, где купалась. Плюнул и пошёл дальше. Машины не останавливаются. Две-три я всё же остановил, но шофёры сказали, что едут недалеко. Врут.

Завернул к одной хате напиться. Три женщины, эвакуированные из Крыловской. Попил воды, присел отдохнуть. Подошли ещё женщины.

– Что же нам делать, если придут немцы?»

Вскоре собралось человек десять. На меня смотрят с состраданием. Я им кажусь юным лейтенантом, а у них сыновья лейтенанты. Подошли четыре раненых из 30-й СД. Рассказывают о боях. Одна женщина, типа шолоховской Аксиньи, очень красивая, кареглазая, румяная, с чёрными, как уголь, волосами, гладко зачёсанными под белоснежной косынкой, подпёрла кулаками щёку и с тоской спрашивает: «Так вас и на подводы не берут?»

– Не берут, – отвечают раненые.

–«Значит, вы нужны, пока здоровы», – и залилась слезами молча, без всхлипываний.

А хозяйка принесла ещё хлеба, малосольных огурцов. И пока мы ели, женщины, пригорюнившись, смотрели на нас. Сколько горя принесла нашим женщинам война! У каждой или муж, или брат на фронте, каждая думает о его судьбе. Глядя на хозяев, я подумал о Светике. Бедная моя! Она сейчас волнуется и за меня, и за тётю Аню, и за нашу крошечку. Сколько слёз пролила моя маленькая ласточка! А я здесь не имею возможности известить её, что у нас всё в порядке. Я покрываюсь холодным потом, когда подумаю, что фрицы могут бомбить Армавир. Неужели Светик ещё не переменила квартиру?

Часов в 5 добрался до Екатериновской. Вид у меня был настолько страшный, что лоснящийся Коган, попавшийся мне навстречу, меня не узнал. Лицо чёрное с бороздами от пота. Манукова нет. Вечером прошёл грозовой дождь, но мы уезжаем. Ехали всю ночь, а проехали мало. Подолгу останавливались. Ночью ещё была гроза. Намок.

30/7. Остановились в Н. Павловке. На окраине, в саду. Сделали номер, который до читателей не дошёл, поскольку неизвестно ни их нахождение, ни нахождение ППС.[5] Вечером мы – Закруткин, я, Неверов, Кононенко, Донченко – попали на чай. Вернее, днём мы напросились, а вечером пошли. Был поставлен никелированный самовар, мёд и пышки. Спели наши любимые песни: «Землянку», «Ростов-город».

31/7. Утром едем дальше. Говорят, что армия собирается в Курганной, другие называют Белореченскую. На ночь сделали остановку в Гулькевичи. Спали в саду.

1/8. Затемно двинулись в дальнейший путь. Я еду в газике с Липщицем и Старицыным. За рулём Костя Климин – здоровенный рыжий оптимист в тапочках, шведке и командирском поясе с портупеей.

Примчались в Курганную. Побывали в райисполкоме, военкомате. Никто не знает, где штаб армии. Без четверти 7 мы проходили мимо собора. Я услышал знакомый гул и только хотел сказать: «Летят фрицы», – как послышался характерный вой падающей бомбы, а затем и взрыв. Мы бросились в садик. Бомбы рвались минут 5 одна за другой. Высоко в небе (километра два) я увидел самолёт с жёлтыми крыльями. Он был не одинок. В налёте участвовали 7 самолётов. Бомбили станцию Курганная. Часа два ещё были слышны разрывы. Мерзавцы угодили в состав с боеприпасами. Вагоны горели, над станцией клубился дым. Затем раздался оглушительный взрыв, и небо выбросило чёрный гриб дыма. Взорвалась цистерна.

Выехали в Михайловскую и видели воронки и пожар на станции. В Михайловской остановились позавтракать у одного старика-колхозника. Он встретил нас, держа на руках годовалого внука, толстенького и ужасно серьёзного. Маленький дворик. На столе застывает абрикосовое повидло. За низеньким плетнём, под вишней, густо усыпанной плодами, 6 ульев. Мирно жужжат пчёлы. Ещё дальше – огород. Высятся длиннейшие, как бамбук, стебли кукурузы. Подсолнухи растут развесисто: на одном стебле 5–6 шляпок. Какая силища у кубанской плодородной земли! Гонит она из себя могучую зелень, питает её обильными соками. Здесь всегда урожай. Нас угощали огурцами размером с небольшую дыню! Нам нажарили молодой картошки на сале, поставили тарелку с мёдом в сотах. Позавтракав, я угостил старика табачком, и он начал рассказывать о войне. Старик воевал 7 лет – с 14-го по 21-й год. Был в Турции, в горах, где не видно солнца. Старик болен, занимается пчёлами.

– Нам-то всё равно, а молодых жалко. Я как подумаю, аж заплачу. Слабый я. И кто эту технику выдумал? Лучше всего врукопашную.

Днём нашли своих. Пред. РК сказал нам, что есть приказ Сталина о том, что отступать дальше нельзя, что дезертиров надо расстреливать на месте. При этом он так смотрел на нас, что было ясно: человек подозревает нас в дезертирстве. Посмеялись горьким смехом. Очень больно и очень тяжело отступать.

2/8. Мы едем дальше. Маршрут уже известен. Нам нужно в Майкоп. О городе этом я храню хорошие воспоминания. Я помню его как зелёный, чистый городок, в котором после дождя приятно алеют тротуары, вымощенные кирпичом. Помню густой парк, обрыв, бурную речку Белую.

Доехали до Родниковской. Машина дальше не может идти: всё время кипит вода в радиаторе, и может лопнуть мотор. Машину оставляют в МТС, чтобы чистить радиатор, и я остаюсь с ней. Не пойму только, оказывают мне этим большое доверие, или никто больше не хочет оставаться. Старшим на машине ехал Кононенко. Пока чистили радиатор, прошёл квартал, увидел в окне миловидную женщину, спросил, есть ли вода, напиться. В доме живут две семьи командиров из Ленинграда. Вывезены оттуда 4 месяца назад. Накормили меня завтраком и дали яблок. Рассказывают, что часть населения настроена враждебно по отношению к армии. С военных берут на рынке больше. Они-де, много зарабатывают. Есть такие, что ждут немцев. Кулацкие недобитки и переселенцы. Есть ещё на нашей земле немало сволочей.

Тронулись в путь ровно в 12. Машина идёт отлично. Я в кабине. Проехали мост через Кубань. Дальше дорога идёт в горы. В станице Ярославской остановились у колодца. Две женщины набирали воду. Черкесов спросил у них, как заправиться, выразительно похлопал себя по животу. Женщины пригласили к себе. Поставили на стол огурчики, помидорчики, яблоки, сливы и пол-литра, а мы горячего не пили очень давно. У Нины муж в Красной Армии. Вторая учительница. Муж глухой.

Прибыли в Майкоп в 18.00. Остановились в школе. Вечером дал телеграмму Светику. Как подумаю о ней, становится жутко. Надо бы им переехать куда-нибудь подальше. Готов себя избить, что вывез их из Нальчика – там сейчас тишина и спокойствие, а Армавир, говорят, бомбят чуть ли не каждый день.

3/8. Манукова до сих пор нет. Исполняю обязанности секретаря. В городе побывать не удалось. Здесь пока тихо.

4/8. Ещё в Майкопе. Ходил на речку, постирался. Сегодня выезжаем в Имеретинскую. Дивная лесная дорога, к сожалению, устланная толстым слоем пыли. Едем на газике. В Гурийской я взялся организовать питание. Есть огурцы, помидоры, мёд. Немного молока. Одна беда – нет хлеба. Кухарка из дет. ясель стряпает нам лепёшки из просяной муки. Все едят и плюются. Лепёшки, действительно, гнусные. Ночью выехали дальше. Бродили по Имеретинской в поисках пристанища. Нашли искомый дом, совершенно свободную комнату. Принесли в неё душистого сена и со вкусом поспали.

5/8. Утром увидели Манукова и Сашу Кривицкого. Они, разыскивая нас, пережили тысячу приключений. Мы едем в Саратовскую. Это в километрах 50 от Краснодара. Там – второй эшелон. КП – в Краснодаре. В середине дня уже были на месте. Остановились в чудесном маленьком садике. Наши машины стали под раскидистыми густыми грушами. Не надо и маскировать. Спим здесь же, под деревьями. Купались в речке Псекупс. Мелкая и тихая.

Население в станице хреновое. Сплошь евангелисты. Молока и то трудно достать. Ждут немцев с тупой покорностью. Уверены, что немец станицы и вообще мирных жителей не бомбит. Положение на фронте такое, что части нашей армии заняли оборону перед Краснодаром. В соприкосновение с противником не входили. Впереди нас никаких войск нет. Стало быть, армия будет ждать, пока немцы приблизятся. Бригадный сказал Манукову, что мы должны здесь умереть, но не отойти. Это, конечно, правильно, но у немца свой расчёт. Говорят, что крупные силы немцев окружили 2 авг[уста] Армавир. Вот вопрос, который не давал мне покоя. Итак, немцы рвутся по магистрали. 18-я, 24-я, 37-я, 12-я и другие армии Северо-Кавказского фронта всё время отходят. Зачем немцу лезть в горы, оттягивать силы на фланг, когда у него прямая гладкая дорога до самого Грозного? Мне кажется, что наша армия очутится снова в таком же положении, как и во время боёв в Ростове. Её обойдут с фланга, и придётся снова отходить. А куда отходить? Сзади нас горы без шоссейных дорог, а за горами море. Если придётся, будем бросать технику и партизанить. Иного выхода нет.

7/8. В 12 часов выехали в Краснодар: я, Горбань, Закруткин и Донченко. Может, удастся узнать что-нибудь о судьбе дорогих мне людей? Дорога на Краснодар хороша. Всё время навстречу нам движется эвакопоток. Очень много юношей и пожилых мужчин, идущих без вещей. Очевидно, мобилизованные. Народ валит по шоссе довольно беспечно. Видимо, их ещё жареный кочет в зад не клевал. Въехали в Краснодар и сразу отправились на нефтебазу. Симпатичное местечко. Справа нефтебазы с огромными баками. Слева, за железной дорогой, налив, тоже с огромными баками.

Вдруг завыли гудки. Оказывается, отбой. Мы въехали в город по тревоге. Всё-таки я не знал Краснодара. Какой это зелёный уютный город! Мы проехали его вдоль и поперёк. Потом въехали в рощу на КП. Роща – мачтового леса, прохладная.

Обстановка такая. Немец занял Армавир и идёт к Невиномысску. Сегодня разведка 30-й СД вошла в соприкосновение с разведкой противника. Немцы идут мелкими группами, очень осторожно и трусливо. Быстрое продвижение вперёд вселяет в них панику. Они боятся ловушки. Увы!

Вечером мы выехали в 30-ю СД. Там как раз был генерал-майор Рыжов, костистый мужчина с массивным подбородком, седовласый, в очках с бесцветной целлулоидной оправой. При нас командир дивизии доложил ему обстановку. Немцы заняли Динскую, приближаются к Новотиторовской. Командующий предложил потревожить немцев, напасть на них ночью. Комдив отказался. Для такой операции у него нет людей. Дивизия боится отрываться от оборонительного рубежа. На просьбу комдива, чтобы командующий приказал отделу боепитания дать миномётов, командующий добродушно ответил: «А что он их … вы, что ли?».

После этих понятных всем нам разговоров, они склонились над камерой (так пишется во всех романах) и погрузились в стратегически-тактические дебри. В хате было очень жарко. С нас градом лил пот. Мы вышли. Поехали в КП 71-го полка. Ехали в темноте. Дорогу показывал политрук. КП расположился в винограднике. Политрук стал будить мл. политрука Мизина: «Приехали товарищи из редакции. – Вставай, расскажи им».

Он, между прочим, рассказал о героической смерти майора Плюто. Майор оказался бесстрашным воином. Мизин рассказывал о нём с неподдельным восхищением: «Вот это был командир!»

Ночью вернулись в Краснодар. Сазонов сказал мне, что Управление дороги эвакуировано в Минводы или Орджоникидзе. Как гора с плеч свалилась!

8/8. После бессонной ночи я пошёл на речку с Закруткиным. Он умылся и уснул под кустом. Пришли Бэби и Шура с неизменной спутницей Марьей Васильевной, которая неотступно тащится за ними всюду. Девушки купались. А я грел на солнышке благоприобретённый фурункул, вскочивший два дня назад на правом колене. Совершенно неожиданно загудели немецкие самолёты. Я поднял голову и увидел три юнкерса. Они шли уже над станцией. Шура и М. В. драпанули в кусты. Бэби причёсывалась, а я продолжал наблюдать. Самолёты уже были почти над нашими головами, когда я увидел, что передний клюнул носом вниз и стал пикировать, а левый ведомый спикировал влево. Мы тоже бросились в кусты. Опять мы услышали знакомый вой бомб. Где-то неподалёку послышались взрывы, и кусты, в которых мы прятались, рвануло взрывной волной. Когда самолёты скрылись, мы вышли и увидели столбы пыли над станцией и по соседству с нашей квартирой. Пришёл домой и увидел наш газик, у которого в корпусе, как раз против шофёра, круглая пробоина. Заднее стекло совсем выбило, в тенте рваные пробоины. Фрицы бросили бомбы на дорогу и мосты. Много жертв. Опять над нами, как кошмар, висит вражеская авиация. «Юнкерсы» летают совершенно нахально и безнаказанно. Я удивляюсь, почему они не снижаются до 150 метров. Ведь их никто не тревожит. Сегодня Саратовскую бомбили ещё дважды. За всё время, что мы здесь, я видел только наших «кукурузников» и никаких других самолётов. Где же наша авиация? Допустим, что мы на второстепенном участке, но ведь в Ново-Батайске мы были на основном, не говоря уже о Ростове. И тоже видели слишком мало наших самолётов. Столько лет у нас шумели об авиации, да разве только об авиации! Считалось, что у нас больше всех самолётов, больше, чем у всех, танков, а фактически все удары принимает на себя многострадальная «царица полей» – пехота. Не лучше ли было бы нам иметь поменьше ансамблей, лауреатов, выставок и прочих эффектных вещей, а побольше самолётов и танков? Или мы не учитывали сил возможного противника? Ведь после финской кампании прошло много времени. При нашей централизованной системе управления можно было всё повернуть на военный лад и вооружить армию до зубов.

Вечером мне стало очень плохо. Высокая температура. Простудился я ещё до отъезда в Краснодар, поспав под шинелью и простыв. Выпил два глотка вина и заснул. Проснулся часов в 11. Температура упала. Мы меняем квартиру. Ночью переехали.

9/8. Новая квартира очень уютна. Балочка у Псекупса, вся в кустах. Машины хорошо замаскировали. Народ расселился под кустиками, так что трудно и найти нас. Прекрасное место для купания. Глубоко. Весь день я лежал, сняв штаны, и сушил свой фурункул. Вечером Сеня сообщил новость: бои в Майкопе.

10, 11 и 12/8. Живём пока тихо и мирно. События развиваются с кинематографической быстротой. Занят Краснодар, Майкоп, Черкесск. Немецкая армия движется семимильными шагами. Представляю, какой вой сейчас подняла гитлеровская пресса! Теперь ясно, что несмотря ни на какие договоры Англия остаётся верной своей неизменной традиционной политике: воевать чужими солдатами. И если она собрала сейчас четырёхмиллионную армию, то только для того, чтобы в подходящий момент, когда и мы, и Германия будем достаточно ослаблены, использовать её для захвата жирных кусков.

9-го был занят Пятигорск. Ночью на 11-е я дежурил по лагерю. Клейман рассказывал мне, как он служил в румынской армии. Сравнивая состояние дисциплины у нас с дисциплиной в румынской армии, Клейман удивляется, почему наши командиры и бойцы не приветствуют старших. Капитан в румынской армии – это огромная величина, а колонель – бог.

13/8. После длительного (сравнительно) пребывания на одном месте сегодня снова двигаем в путь. Едем в Шапсугское. Это по дороге на Джубгу. Говорили о поездке в Туапсе, но потом стало известно, что в нём десант, и дорога закрыта. Немец берёт нас в кольцо. Рассказывают подробности сдачи Краснодара. Там были упорные, тяжёлые бои. Часть 30 СД оставалась в городе и после того, как он был сдан. Наши бойцы кололи штыками надвигавшихся немцев. Все предприятия были перед отходом взорваны.

Вечером мы прибыли в Горячий Ключ и сходу тронулись дальше.

14/8. Преодолевали хребтовый перевал. Толкали машины. Горные дороги созданы не для ЗИЛов, на которых смонтирована типография. В Шапсугской (или Молдаванской) всюду фруктовые деревья. Наши ребята набрасываются на них, как саранча. Едим молодые орехи, вяжущие нёбо груши, кислые яблоки. С питанием дела обстоят так себе. Фрицы, может, кормятся куда лучше. Мы прошли от Ростова до этой самой Шапсугской, видели десятки тысяч гусей, кур, уток, но не съели ни одной птицы. А сколько их осталось немцам? В этом отношении мы соблюдаем совершенно ненужный и вредный гуманизм, а наши АХО и Военторг – безрукость.

Ночуем в саду. Но это не тот сад, что в Цукоровой балке, но всё же фруктовый сад. Я взял охапку сена и устроил себе ложе под грушей. Спал хорошо. Не знаю, чем это объяснить, но здесь ночи теплей, чем в Саратовской.

15/8. Вокруг нас горы, поросшие густыми лесами. Издавна любимая мною природа. Куда не кинешь взгляд, всюду зелень. Дубы, орех, груши, яблони. граб, клён. бук. Богатейшие лиственные леса. Долго ли мы здесь проживём? Вероятно, долго, потому что драпать отсюда можно, но только на Туапсе, а в Туапсе, говорят, немцы.

16/8. Немцев в Туапсе нет. Туда была сброшена небольшая диверсионная группа, которую уничтожили. Климат в нашей квартире весьма неважен. Весь день стоит удушливая липкая жара. У всех разбитое, апатичное состояние. Целый день лопаем вяжущие, терпкие груши. С питанием неважно. Мало хлеба. Не ужинаем.

17/8. В лагере эпидемия москитки. Заболели Шульженко, Васильев, Жмайлов. Высокая температура. Слабость.

18/8. Сегодня День авиации. Когда-то это был радостный праздник. Сейчас мы с тревогой поглядываем на небо. Фрицы летают редко и очень высоко. Отрадное явление – в воздухе наши самолёты. Прошли 9 штурмовиков, потом двумя эшелонами 18 бомбардировщиков. Такая комбинация повторялась несколько раз за день. Шапсугскую пока фриц не трогает.

20/8. После завтрака мы выехали на новую квартиру поближе к побережью. Дорогою восхищались, как дети, великолепными горными пейзажами. Просёлок всё время вьётся по долине реки Шапсухо. В одном месте мы, спустившись с крутого склона, въехали прямо на середину реки. Глубина в этом месте была не больше полметра. Мотор заглох, потому что в глушитель налилась вода. В прозрачной зеркальной воде отражались крутые склоны, чистое, ослепительно голубое небо, густые деревья, склонившиеся к воде. Река делала поворот и исчезала среди зелени.

Прибыли в Шапсугское в конце дня. Поселились возле божьего храма в клубе. Составили скамейки и устроили постели я, Старицын, Горбань и [нрзб].

21/8. Приехал комиссар гвардейского полка Хитин. Приглашает к ним. Вызвался поехать я. Оказывается, они стоят совсем близко. Познакомился с ком. полка – Героем Советского Союза и нагр[аждённым] орденом Красной Звезды подполковником Родичевым. Был в дивизионе, которым командует гвардии майор Васильев. Уселись на бурке с Васильевым, чтобы побеседовать. Вдруг он говорит: «Не шевелитесь», – и вынимает из кобуры пистолет. Я не шевелюсь, а он становится сзади меня и стреляет в кусты. Встаю и вижу здоровенную змею цвета кофе с молоком. У неё перебит хребет, но она продолжает извиваться и хочет ползти. Её вытащили палкой, и начштаба размозжил ей пулей голову.

Провёл у гвардейцев сутки. Беседовал с Родичевым. Ему 30 лет, а он уже подполковник, Герой Советского Союза. Очень энергичный человек, отчаянный матершинник, очень симпатичный. Похож на доктора Рождественского. Комиссар Хитин – низенький крепыш, компанейский весёлый парень, которому везёт на встречи с друзьями. Случайно он встретил Манукова, случайно на дороге встретил бат. ком. Бориса Песецкого – друга детства и зрелых лет. По этому поводу были, конечно, возлияния и длительные рассказы о пережитом. Предметом разговоров после ужина и во время оного была война. В голосе и Родичева, и Хитина, и Песецкого сквозила горечь. Удивлялись, почему у нас многое делается так бестолково, так бездарно? Почему получается так, что наши танки давят нашу пехоту, как это было в мартовских боях, а наша артиллерия эти танки подбивает. Почему так плохо используются залпы РС? Дают заявку на залп и цель – пять автоматчиков! Васильев мне рассказал случай ещё хлеще. В районе Армавира ком[андование] полка дало заявку на залп по селу. Чепельчук сделал разведку. Оказалось, что в селе нет ни одного немца. Дивизион даёт залп, уничтожает живую силу и технику врага, а пехота не использует это, не идёт вперёд. Очень бездарно мы иногда воюем.

Вечером было кино. Смотрели «Антон Иванович сердится» и киноконцерт. Меня восхитила Симочка, она мне очень напомнила Нину. И фигура отличная, и пляшет изумительно.

После ужина легли спать. Комиссар с другом в палатке, а я с Родичевым под тентом. Ночью хлынул дождь. Записев – вечтовой Родичева – укрыл нас плащ-палаткой, и мы продолжали спать. После завтрака опять дождь. Мы с Песецким залезли в палатку, спали до з ч. дня, потом поехал в редакцию. У меня большая охота поехать с Родичевым на передовую и посмотреть, как катюша «поёт» песни.

24/8. Вечером был у гвардейцев. Я полюбил многих из этого славного полка. Вот где люди – гвозди, с крепкими нервами, неустрашимые воины. Смотрели кино «Разгром Юденича». Война давно минувших лет. Наступают густыми цепями. Гвардейцы громко высказывают своё мнение: «Вот если бы сейчас так наступали!». Увидев танки, красноармейцы бегут. Мариничев считает, что этот эпизод следовало вырезать. При неверном свете кинолуча я увидел девушку, которую уже однажды встречал у гвардейцев. Очень нежное лицо, припухлые сочные губы. Когда улыбается, на щеках чудесные ямочки. Стройная и беленькая, как берёзка. Предложил ей место около себя на бревне. Почему-то я почувствовал себя стеснённо. Что-то вроде блаженного обалдения. Давно я уже не сидел в кино рядом с такой девушкой. Понемножку разговорились. Ленинградка. Уехала из родного города год назад. Мать умерла, тётка осталась в Ростове. Девушке всего 18 лет. Работает машинисткой в интенд[анском] управлении. Имени её я не узнал и с сожалением расстался, когда кончился сеанс. После кино состоялся гвардейский ужин. Я договорился с подполковником поехать завтра с ними на передовые.

25/8. Ужасное невезение. Валя терзается животными переживаниями и не может работать. Поездка отпадает, хотя я сделал всё возможное. Пошёл предупредить подполковника. Позавтракали у него. Была стопка румяных блинов с мёдом, баранина с вермишелью и компот, и, безусловно, вино.

Днём я шёл в столовую и встретил вчерашнюю девушку. Она слушала какого-то неизвестного, шедшего рядом, и не подняла на меня глаз. Я был ужасно огорчён.

К вечеру в ущелье разыгрался воздушный бой. Над [нрзб.] кружились «юнкерсы», бомбили, потом пролетели два [нрзб.], следом за ними двухмоторный немецкий истребитель. Наши спецы утверждают, что это был МИГ, захваченный немцами. Полетели к морю. Навстречу ринулся наш истребитель, а второй зашёл сверху. Треск пулемётов, взрыв зенитного снаряда. Потом немец над самой землёй рванул назад.

26/8. Устроил большую стирку. Натёр руки и смылил огромный кусок мыоа.

Гвардейцы меняют квартиру. Зашли после обеда попрощаться. Очень довольны газетой, в которой я дал подробную информацию и передовую. Договорился с уполномоченным. С военным инженером Котельниковым завтра ехать на фронт. Там сейчас Родичев.

Котельников рассказал, что под Пятигорском идут «красивые» бои.

Вечером у нас состоялось кино. Опять сердился Антон Иванович, а вместе с ним и все работники редакции, потому что в наше помещение пришло минимум 100 работников БО, ос. отд., политотдела и ещё многих отделов. Жара была, как в китайском театре. Чая и полотенец, к сожалению, не было.

27/8. Котельников подвёл меня самым бессовестным образом. Я ждал до [нрзб.]  часов, потом поехал к нему и узнал, что он отбыл рано утром. Сказали, якобы за мной посылали в 7 утра офицера связи, но это, конечно, сказки. Зол я до чрезвычайности. Тем более, что Сёмин сообщил, что 30-й и 49-я перешли в наступление и теснят немцев. Действительно, «красивые» бои. И в это время сиди в редакции, не имея возможности попасть ближе к событиям.

Минувшей ночью я проснулся от громких криков. Читали в «Последний час» о прорыве на Западном и Калининском фронтах войск генералов Конева и Жукова. Это пролило бальзам на наши израненные бесконечным отступлением души. Но когда же такие сообщения будут о нашей армии?

Германская армия ползёт, как разрубленная пополам змея: она наносит обрубком удары и может ужалить, но уже обречена на гибель, и ничто её не спасёт.

День прошёл невыразительно. Ждал, когда же заедут гвардейцы, но они продолжают меня подводить. В редакции сидеть уже тошно. Удивляет меня группа информации, которая уже 9 дней никуда не выезжает, черпает информацию из сводок, которые получает второй эшелон. И тоже не тревожится о том, чтобы послать кого-либо на фронт. Газета печатает материалы, никак не связанные с событиями на фронте, и откликается на обстановку только теоретическими статьями, не подкреплёнными конкретными примерами. Неверов поехал в первый эшелон писать политинформацию политотделу. Закруткин с ним вместе. Очевидно, тоже будет возвращаться на КП. Только сегодня В. поставил вопрос о необходимости послать людей на фронт. А посылать не на чем. Козёл в плохом состоянии, и полуторку берегут. Всё это, как писалось в мирное время в газетах, нисколько не тревожит и т. д. и т. п.

Народ у нас очень хороший, но почему-то коллективной жизни не получается. У нас люди часто забывают, что они политработники, а действуют, как командиры, т. е. приказом. Но командирского опыта и знаний у них нет. Получается так, что приказы дебатируются, оспариваются или исполняются с неохотой. А ведь не единым приказом движется Кр[асная] арм[ия], иначе зачем бы создавался институт политработников?

29/8. Сегодня капитан Федоренко испытал, пожалуй, самые яркие впечатления за всё время войны. В 6 часов утра меня разбудили. Пришёл гвардеец и сказал, что идёт машина-полуторка, на которой ехал офицер связи. Я добрался до Х.. где стоит дивизион.

Я едва успел обмолвиться двумя словами с комиссаром дивиз[ии] Манакиным и комиссаром батареи Дроговских, как был получен приказ выехать на ОП. Дроговских пригласил меня, и я, безусловно, изъявил желание. Я ехал на боевой машине рядом с шофёром. У водителя длинные баки, крючковатый нос и не без лихости надвинутая набекрень пилотка. Лицо у него вообще такое, каким описывал Холмса Конан Дойл. На стенке кабины рядом с сиденьем шофёра висит в чехле мандолина. Едва мы выехали на большую поляну, как встречный обозник показал на воздух. Навстречу нам, чуть правее, летел фокке-вульф. Он выпустил кучу листовок и стал разворачиваться в нашем направлении.

– Самолёт! – сказал я. А надо заметить, что на брезенте, покрывающем систему, выведен огромный гвардейский знак, вероятно, хорошо видимый с воздуха.

– Где?– спросил шофёр и выглянул в окошко, после чего хладнокровно продолжал  вести установку через поляну. «Фока» летел параллельным курсом. Тогда шофёр открыл окошечко в задней стенке кабины и крикнул сидящим на установке: «Последите за “кочергой”, чтобы он не заметил, где мы остановимся».

Мы приехали на поляну. Машину поставили под кустами и сейчас же замаскировали. Расчёты начали рыть укрытия, связист протянул провод. Комбат ст[арший] лейт[енант] Филяев сидит у телефона, ждёт приказа. Видя, что залп будет не скоро, я пошёл побеседовать со ст[аршим] лейт[енантом], участником боя за высоту 349,5. В это время раздались оглушительные взрывы, следующие один за другим, с промежутками, примерно, в четверть секунды. Мы вскочили, думая, что прозевали залп, но, оказалось, это был соседний дивизион. В 13.45 получили приказ дать два снаряда пристрелочных. Я увидел две молнии и услышал два раската грома. В 14.00 был дан залп двумя установками. На этот раз грохотало и сверкало без перерыва. В небо улетали огненные змеи. Грохот сумасшедший. Сзади установок завяли все листья. Земля выгорела, и опалённая трава склонилась на одну сторону, как приглаженная горячим утюгом. Командир орудия вылез из кабины мокрый, будто из парной.

7/9. Ужасно запустил записи. 30-го был у гвардейцев, 31-го вернулся в редакцию.

За эти дни, как говорится, не произошло ничего существенного. В работе у меня застой. Фельетон писал 10 дней, а размер всего одна страничка. Собираемся с Виктором на фронт. Там жизнь, там кипение и чувствуешь себя иначе.

Мне надо «смеяться» – сочинять хохмы, а у меня тяга к эпическим, героическим и т. п. жанрам. В общем, временный творческий кризис, почему, сам не знаю. Пишу частушки, только что-то они не смешные.