ДОНСКОЙ ВРЕМЕННИК. Год 2026-й

История Каменского района (хутор Вишневецкий)

Опубликовано впервые в электронной версии "Донского временника"

А. В. ВИНОКУРОВА (ШИРИКОВА)

Вишнёвый сад

рассказ

Мой брат — профессор, доктор геолого-географических наук Николай Николаевич Погребнов — всю свою жизнь посвятил геологии. Но была в его жизни ещё одна большая цель — изучение истории нашего рода. В его компьютере осталось огромное генеалогическое древо и рассказ о нашем казачьем роде. 
Вот этот рассказ. Я лишь добавила то, что слышала от моей матери и бабушки.
В 1787 году два брата — Савелий и Афанасий Погребняк — бежали на Вольный Тихий Дон из города Змиёва, что в Центральной Украине. Какова была на то причина, и какого они были сословия — никто не знает, да и не узнает уже никогда.
Река Дон была пожалована казакам Иваном Грозным в награду за помощь в покорении Казани в 1552 году («И жаловать казаков рекою Доном до тех мест, как им надобно во веки веков»).
Однако первые казачьи поселения возникли на Дону ещё в 15 веке. Сюда приходили русские, турки, татары, греки. Приходили также с Кавказа и Крыма. 
Принимали в казаки людей всех сословий: и вольных, и беглых каторжников, и беглых крепостных, ибо существовал здесь неписаный закон: «С Дона выдачи нет». 
Жизнь казаков основывалась на демократических принципах Донской республики — отсутствии сословий, на выборной атаманской власти и свободном доступе к оружию. 
Донское Вече называлось Кругом, на нём каждый год избирали атамана (от тюркского «ата» — «отец»). Атаман должен был выслушивать волю казаков покорно, стоя с непокрытой головой.
Казаки жили в условиях постоянной опасности, что оправдывало их жёсткие и даже жестокие законы. За воровство грозила виселица, а уж если казак не отдавал долг, его приковывали к пушке цепями. За пьянство во время похода следовало не менее жестокое наказание: «В куль, да в воду».
За более мелкие провинности на казака накладывали «пеню» (такого называли «пенным» казаком), и он лишался права голоса на Кругу. 
Нельзя было присваивать себе что-либо из добычи, пока её официально не «раздуванят» (не поделят). Вернувшись из похода, добычу (дуван) делили поровну между всеми станичниками — теми, кто ходил в поход, и теми, кто не ходил — стариками, вдовами и инвалидами. 
Братья Савелий и Афанасий всем этим законам подчинялись, иначе не прижились бы они на Тихом Дону. 
Как тогда было принято, ходили они «к турку» в походы за жёнами, и привезли оттуда себе двух красивых молодых турчанок с черными миндальными глазами, и завели семьи, и положили начало славного казачьего рода Погребновых. 
Относились Погребновы к казакам «домовитым». Это значит, что, вернувшись из похода, «гулеванили» они, как положено, неделю, а потом брались за дело, за хозяйство. Казаки же «голутвенные» праздновали столько, сколько душе угодно, а точнее, пока не заканчивались средства. 
Когда же подходило время другого похода, и казак обязан был явиться на службу с конём, оружием и амуницией, то такового у голутвенного казака не оказывалось, и обязан был каждый казак домовитый полностью на свои средства собрать в поход одного казака голутвенного. Но было это для последнего большим позором. 
Большим счастьем считалось на Дону иметь много сыновей, ибо на каждого сына от Войска Донского выделялся надел земли. 
Казаку Войска Донского станицы Каменской Андрею Погребнову повезло в этом особенно сильно, ибо родилось у него шесть сыновей и одна дочка. И объединили они свои наделы, и посадили там большой вишнёвый сад. И был тот сад такой красоты, что приезжали любоваться его цветением и слушать соловьёв из других станиц и даже из самого Ростова, а хутор, где жил казак Андрей, назвали Вишневецким. И была в том саду белая криничка, из которой бил ключ холодной и очень вкусной воды. 
Работали братья от зари и до ночи, и всё равно рабочих рук не хватало, поэтому нанимал Андрей ещё пятерых работников. Но были они Андрею всё равно, что родные дети: вместе ели, спали и работали, их он и женил, и приданое давал. 
«Вышник» сушили и возили продавать в Ростов. А ещё варили нардек, арбузный мёд, и не было андреева нардека слаще на всём Дону. 
Держали на хуторе магазин, где за прилавком стояла невестка Дуняшка, надуть на деньги которую нельзя было ну просто никак, ибо все арифметические действия с любыми цифрами производила она в уме и мгновенно. 
И лишь однажды Дуняша «опростоволосилась». Привёз муж её Иосиф огромный жбан водки на продажу, да бегал сам к нему по вечерам, а чтобы жёнушка не ругалась, закрасил содержимое малиновым сиропом и написал на бочке: «морс». И поехал в Ростов за товаром, а про бочку то и забыл. Вернулся, а жена ему радостно: «Видать, знатный был у нас морс, Иосиф, казаки вёдрами покупали, кто и по два ведра, за час всё разобрали!». 
Ох, и крику было в тот вечер в их курене! 
И ещё все в роду казака Андрея были певчие, и украшали они на хуторе своим пением любую свадьбу и любой будний день. И был такой случай. Увидела на ярмарке его дочь красивого ладного молодого казака, и думала о нём день и ночь. Да только жили она на разных берегах реки. И сказал Андрей, что приглядел ей своего, хуторского, из хорошей, домовитой семьи. 
И пришлось молодым встречаться тайно. Выходил молодой казак на берег Северского Донца и запевал песню, и слышала она его на другом берегу. И если родителей не было дома, она тоже выходила на берег и подхватывала его песню. И тогда он садился в лодку и плыл к ней. Но однажды отец услышал, как дочь поёт на берегу, и голос на другом берегу услышал, и пели они его, Андрея, любимую песню. И дрогнуло его сердце, и благословил он молодых. 
И жили они так по своей совести и по древним казачьим заповедям. Но пришёл семнадцатый год, а потом и гражданская война. Но не отпустил Андрей своих сыновей ни в красные, ни в белые, ибо «негоже брату ходить на брата».
А в 20 году вышел указ о «расказачивании», и жгли тогда целые станицы, а казаков расстреливали, женщин же с детьми выгоняли в мороз в степь и не пускали назад, пока не замёрзнут. 
Не миновало это и семью Андрея. Вспомнили ему и сад, и магазин, и работников. Пять раз приходили, и забрали всё, что было. А на пятый раз и забирать уже было нечего, кроме старых юбок невестки Дуняшки, что завалились в углу сундука. 
Пришедшие очень на то рассердились, забрали и юбки. И, уже уходя, увидел один из пришедших в руках андреевой внучки Анютки, что лежала с корью в своей кроватке, хрустального баранчика, которого привёз ей отец из Ростова, и со злостью выхватил баранчика и швырнул о стену. И разлетелся баранчик по всей комнате искрами.
Собрал в тот вечер Андрей своих сыновей и сказал им: «Брать у нас боле нечего, значит, придут в следующий раз за вашими жизнями. Берите жен да детишек и бегите в разные стороны, да так, чтобы ни один из вас не знал, куда побежал другой». 
На следующее утро стояли их курени пустые, и никого не было в вишнёвом саду. Разъехались братья в дальние дали. Кто пошёл работать на шахту, кто на железную дорогу, кто куда. 
А когда пришла война 41 года, пошли все братья и все выросшие их дети защищать свою родину, и дед Андрей их на то благословил. Не секрет, что во время Второй мировой войны были, были казачьи части на стороне Третьего рейха. 
Но ни один из детей или внуков деда Андрея не опозорил тем свою казачью честь. И многие из них погибли на той войне. А выжившие вернулись в орденах. Они и их дети стали учёными и видными инженерами, и прославили свой казачий род.
Однажды, войдя в аудиторию с новой группой первого курса заочного отделения, я вздрогнула оттого, что с последнего ряда на меня смотрели глаза моей бабушки — светло-голубые, но турецко-восточного разреза. Посмотрела в журнал, и увидела фамилию — Погребнова. 
«Вы откуда?» 
«Хутор Вишневецкий». 
«А у вас там есть вишнёвый сад? А белая криничка?» -
«Есть и сад, есть и криничка в саду. А почему Вы спрашиваете?». 
Ничего не стала я объяснять, но в душе почувствовала тихую радость. За сад, за криничку и за эту голубоглазую девочку. После работы зашла я в храм и поставила свечу, и сказала спасибо за то, что они есть.